Будущее уже наступило

22 картинки много текста

Технологический взрыв в 5 тезисах
1.В течение ближайших полутора десятилетий мир, в котором мы живем, необратимо изменится в результате технологического взрыва, который уже начался.
2. Технологический взрыв – это комбинация технологий, создающих новые рынки или радикально трансформирующих старые.
3. Прорывные технологии сегодня – это накопители энергии, электромобили, беспилотные автомобили, солнечная энергетика. Есть и другие.
4. Радикально изменяются также бизнес-модели. Пример – Uber.
5. В прекрасном новом мире будет проблема с людьми. Те рынки, на которых они могут что-то делать, исчезают. Людей надо будет чем-то занять. Это – проблема.


Недавно разведён

Вечером, в нетерпении ожидая лифт, Петр вспомнил, что забыл зайти в магазин за продуктами. «Да и ладно, найду что поесть!» — подумал он, войдя в лифт, и быстро нажал кнопку своего этажа. Однушка, доставшаяся ему после развода, находилась на последнем этаже панельного дома, остро нуждающегося, как и жизнь Петра, в капремонте. Восхождение лифта к небесам двенадцатого этажа казалось бесконечным. Петр хотел есть, но еще больше он хотел в туалет.

Притопывая и сжимая причинное место, он спешно открыл дверь и устремился в ванную. А и правду говорят, что для счастья много не надо. Мощная струя мужчины, не знакомого с простатитом, разлетелась брызгами по стенкам умывальника. Сейчас бы жена сразу набросилась: «Петя, ну сколько раз тебя просить, пользуйся унитазом!», и бу-бу-бу, ду-ду-ду! Петр довольно улыбнулся: есть плюсы в холостяцкой жизни! Он сполоснул раковину, вымыл руки и прошел на кухню.

Ну-с, что у нас здесь имеется? Мозг просканировал скудное содержимое холодильника, задержался на бутылке пива и выдал команду руке. Секунда — и рука ловко вскрыла ее. Ячменный напиток влился в желудок и погасил голодные спазмы. Теплая волна прокатилась по телу, и оно с удовольствием выдохнуло отрыжкой напряжение рабочего дня. Наступило приятное расслабление. Ласково подкатилась лень.

Продолжая осмотр холодильника, Петр попутно подчищал его недра: остаток копченой колбасы, завалявшийся ломтик скумбрии холодного копчения и глазированный сырок плавно вошли в него, как в удава. Засохший кусок сыра был недоверчиво обнюхан, опробован на зуб и со словами «Будем считать, что ты пармезан» отправлен вслед за сырком.

В дальнем углу полки сиротливо корчился огурец и мутно белел целлофановый пакет со склизким куском докторской колбасы. «Ничего, помою, пожарю с яйцами – нормально будет». Да, холостяцкий ужин — это, конечно, не домашние котлетки жены… Но ничего, свои плюсы в такой жизни тоже имеются!

Петр выложил продукты на стол, включил наконец свет и обнаружил себя в верхней одежде. Проделав короткий путь до прихожей, он разделся и, довольно потирая руки в предвкушении ужина, вернулся на кухню.

Через полчаса грязная посуда аккуратной горкой лежала в раковине, а Петр, прихватив с собой бутылочку пива, переместился в диванную — так он называл свою единственную комнату, главной достопримечательностью которой являлся, как несложно догадаться, диван.

Диван был новый, широкий, практичного коричневого цвета. Слева от него располагалась, заменяя прикроватную тумбочку, табуретка. Перед ним стояла еще одна табуретка — многофункциональная, так как служила журнальным столиком, пуфиком и компьютерным столом одновременно. Напротив дивана висел большой телевизор — «приданое» из прошлой семейной жизни. Возле окна притулился икеевский платяной шкафчик. Время от времени он неожиданно распахивал дверцы и исторгал часть впихнутого содержимого. С потолка на черном кривом шнуре свисала лампочка желтого цвета — в темные вечера она освещала комнату теплым светом ушедшего лета.
Лето! Летом он еще был женат. Двадцать три года семейной жизни… Это срок.

Петр удобно устроился на диване, блаженно водрузил ноги на табуретку, включил телевизор и довольно улыбнулся: как же здорово нажать на кнопку пульта и — на тебе, Петюня, смотри сразу свой любимый спортивный канал! Кто там сегодня играет? Голландия – Дания?

Зазвонил мобильный. «Блин! — огорчился Петр. — Забыл телефон на кухне!» Ха, нечего расстраиваться! Прелесть его квартиры в том, что все рядом. Пять шагов — и ты на кухне. Три шага — в туалете. Еще шаг — и ванна к твоим услугам. Чудо, а не квартира — все под рукой!

Звонил сын Юрка. «Наверное, снова деньги нужны», — раздраженно подумал Петр. Но оказалось, сын звонил не просить денег. Оказалось, что он вообще ошибся номером! Между прочим, мог бы и соврать. Мог бы просто произнести набор дебильных фраз из американских фильмов, типа: «Привет! Ты в порядке? Уверен? Ладно!»

Смех, а не вопросы у этих американцев! Может, они задают такие формальные вопросы потому, что не умеют испытывать нормальных чувств? Иначе какого хрена разговаривать шаблонами и спрашивать у чувака, пять раз упавшего с небоскреба: «Ты в порядке?» А он такой, соскребённый с асфальта, открывает заплывший глаз и с трудом выдавливает из себя: «Да, я в порядке». — «Уверен?» — «Уверен!» — отвечает чувак и умирает. И все вокруг недоуменно так: «Мы его потеряли…» Или это перевод такой дебильный? Или это мир такой стал, что никому друг до друга дела нет, живут все без эмпатии, мать их?!

Сын вырос, а по душам поговорить толком не получается… Куда все девается? Сын. Я ж тебя на велике учил кататься! Я ж тебе твою отчаянную башку зашивал, когда ты решил съехать с лыжной трассы и кубарем летел с Уктусских гор, пока не уткнулся в сосну и не стряхнул с нее стаю птиц! Я даже уроки с тобой делал! А ты мне сегодня: «Ой, привет, пап! Это я не тебе звоню, это я номером ошибся!» — и короткие гудки. Петр расстроенно вздохнул и повертел в руках телефон, раздумывая, кому бы позвонить. Он перебрал в уме короткий список друзей и понял, что никому не хочет звонить.

Может, зайти на сайт знакомств? Полгода назад он зарегистрировался там, а месяц назад вступил в переписку с девушкой двадцати восьми лет и все не мог решиться на встречу с ней. Что ей надо от него, сорокасемилетнего мужчины, он понимал: рестораны, подарки, красивые слова, цветы в обмен на ее гибкое, резиновое тело. А вот надо ли ему это сейчас, Петр не знал. Нет, не денег жалко! Жалко чего-то другого, чего-то такого, что течет еще в душе горным ручейком, и хочется сберечь его, не загадить. В общем, сайт знакомств тоже отпадал. Не то настроение.
Странно все-таки получается! Был женат — погуливал. А сейчас — холостяк и, казалось бы, гуляй, Петя! А Петя чего-то не хочет. Может, а не хочет. Депрессия, что ли?

Он отбросил телефон на край дивана и потянулся за бутылкой пива. Тапка соскользнула с ноги и шлепнулась на пол. Петр с сожалением посмотрел на нее и вспомнил любимого пса — старого лабрадора Фила, который остался с женой. «Сейчас бы Фил подал мне тапку», — подумал Петр и загрустил. Он представил, как Фил нехотя бредет к тапке, поднимает и кладет ее на диван рядом с ним, а потом, виляя хвостом и преданно заглядывая в глаза, пристраивает свою умную лобастую голову ему на колени и ждет, когда Петр благодарно потреплет его: «Молодец, спасибо, дружище!» Он очень скучал по Филу, но поселить его в тесной комнатенке и оставлять в одиночестве на весь день было плохо для пса. Фил доживал свой век в просторах трехкомнатной квартиры.

«Го-о-о-о-о-л!!!» — долгий ликующий крик комментатора вырвал Петра из раздумий. «Что ж они так истошно орут?!» — с неожиданным раздражением подумал он о победном крике болельщиков, слившемся с захлебывающейся речью комментатора, и поймал себя на слове «истошно». Это слово Маринки - жены. Она всегда просила: «Петя, да сделай ты телевизор тише! Нет сил уже слушать эти истошные вопли!» Петр выключил громкость: теперь скандинавы бегали и ликовали, как в немом кино. Странно: он сидит и смотрит матч в полной тишине, а мог бы врубить звук на полную громкость, как делал это обычно. Но не хочется.

Случайный звонок сына растревожил душу. Юрка вырос и уже год, как жил отдельно. Они остались с женой вдвоем и вдруг поняли, что говорить им не о чем, а присутствие друг друга только раздражает. Петр устал от постоянного брюзжания и недовольства жены. Жена устала от Петра. Однажды они сцепились по какому-то пустяку. Конечно, виноват был, он. Конечно, он опять сделал что-то не так или вообще забыл сделать. Петр не помнил, из-за чего они поругались в тот вечер, но из искры разгорелось пламя.

Марина метала молнии, глаза были злыми, слова обидными, и Петр подумал: «Зачем я живу с женщиной, которая ненавидит меня?» Он захотел сделать ей больно в ответ и предложил: «Может разведемся, раз всё так плохо?» Жена замерла, замолкла на полуслове, как будто на нее ушат воды вылили или под дых дали. Петр сам не ожидал такой реакции. Она хлопала глазами, ошарашено смотрела на него, а он мстительно думал: «Ну что, дорогая, ничья? 1:1? Думаешь, ты меня не достала своим вечным недовольством и брюзжанием?»

За все прожитые годы они ни разу не говорили о разводе, потому-то его предложение и произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но Маринка быстро пришла в себя и нанесла ответный удар: «Хорошая мысль, Петя. Давай разведемся и сбережем друг другу нервы». А еще говорят, что женщины за семью мертвой хваткой держатся. Его жена – исключение. С этого вечера началось настоящее отчуждение.

Иногда Петр жалел о сказанном. Все-таки столько лет прожито вместе, все привычное, родное. А развод – это же столько сложностей! И так не хочется всё менять! Несколько раз он предлагал Марине не разводиться, но в ответ видел ее подчеркнуто отстраненное и враждебное лицо. Каким-то шестым чувством он вдруг понял, что жена знала о его любовных похождениях. Знала, молчала и не прощала. И не простит никогда. Так и будет жить с обидой, презрением и раздражением. Так и будет тюкать его каждый день. А что это за жизнь? Чем дальше, тем хуже будет. С годами отношения не улучшаются. И Петр решил развестись. Он представлял, как заживет один. Хорошо заживет! Нормально. Не пропадет.

Они развелись, чем ввели в ступор всех родственников и знакомых. И только давний приятель спросил его, шутливо похлопывая по плечу: «Что, Петруха, узнала-таки Маринка про твои амурные дела?» Узнала… А, кстати, почему он единственный, кто спросил об этом?

Петр продал доставшуюся ему по наследству от бездетной тетушки комнату в коммуналке, добавил деньги и купил однушку на последнем этаже. Карлсон, блин!
И вот теперь он сидит с бутылкой пива на диване, смотрит футбол, и никто ему не мешает делать то, что он хочет. Свобода, а что с ней делать? Чё-то как-то ничё особенного-то и не хочется. Может, за двадцать три года он приручился и стал хоть и плохо дрессированным, но домашним котом?

Петр повертел в руках телефон. Здесь, в этой маленькой коробочке, хранилась память о его семейной жизни. Хотелось зайти в приложение «Фотографии» и пересмотреть все, что было снято за три года, прошедших с момента покупки смартфона, но он боялся расстроить себя. Ни сыну, ни жене он больше не нужен. Его семья — фантом. «Хоть бы кто-нибудь позвонил!» — мысленно заклинал он телефон в тишине. И телефон зазвонил, высветив на экране лицо сына.

— Сынок, это ты! — обрадовался Петр и почувствовал, как дрогнул голос. — Привет!
— Привет, пап! Ты что это? У тебя все в порядке? — обеспокоенно спросил сын, чутко различив непривычные ласковые ноты в голосе отца.
— Да, сынок, все в порядке!
— Уверен?! — недоверчиво спросил сын.
— Да, сынок, уверен! А ты как?
— У меня все в порядке! — ответил сын.
— Точно? — спросил Петр.
— Да, пап!
— Ну хорошо, сынок.
— Ну ладно! Пока, пап!
— Пока!

Петр посмотрел на погасший экран телефона и ухмыльнулся: «Долбаные американцы, спасибо вам за ваши долбаные диалоги! Хоть как-то с сыном поговорил!» А после паузы, потрясая перед собой телефоном, обратился через стены и океаны к другому континенту: «И за айфон вам тоже спасибо, американцы!»

Убедив себя, что посмотрит только снимок любимого пса, он все-таки решился открыть «Фотографии». Вот он — Фил! Друг, не грусти! Скоро поедем с тобой в отпуск на Ахтубу, на рыбалку! Помнишь, как там здорово было?!

На фотографии на заднем плане стояла Марина. Петр увеличил фотографию так, чтобы лучше рассмотреть ее. Симпатичная. Да и баба хорошая. Действительно хорошая! И чего он развелся? Виноват же был! Может, Маринка и права – бессердечный он эгоист.

Петр расстелил диван. Диван был правильный: широкий и твердый. Да только что толку? За два месяца в квартиру не ступала ни одна женская нога. Да уж, не так он представлял свою холостяцкую жизнь.

Он выключил свет, телевизор и приготовился заснуть. Интересно получается: раньше, когда он еще был семейным, он засыпал только под бубнеж телевизора, что раздражало жену, а последние несколько дней он выключает телевизор и с наслаждением засыпает в тишине. Нет, все-таки он точно кот, который зачем-то вредничал и писал хозяйке в тапки!

Пролежав минуту, Петр вспомнил, что забыл открыть форточку, и встал. Марина всегда открывала ее на ночь и приучила его спать со свежим воздухом.
Он снова лег, закрыл глаза и тут же понял, что выпитое пиво не даст ему спокойно заснуть. Встал, сходил в туалет, лег, закрыл глаза, открыл их и с тяжким стоном, причитая: «Бли-и-ин, как же достало, когда я перестану забывать об этом!», потащился на кухню за стаканом воды. Обычно Марина приносила им обоим воду на ночь и ставила ее на прикроватные тумбочки.

Зайдя на кухню, Петр увидел в темном окне свой силуэт. Он подбоченился, втянул живот, принял позу культуриста, напряг мышцы и полюбовался собой. В окно на него насмешливо смотрела большая круглая луна. Петр сдулся и подвыл ей, как одинокий волк: «У-у-у». Стало тоскливо и холодно.

Он набрал воду и, стараясь не расплескать ее, в три прыжка преодолел расстояние до дивана, быстро поставил стакан на табуретку, юркнул под одеяло с головой, свернулся калачиком и замер, пережидая дрожь. Он вспомнил, как в детстве согревал своим дыханием пространство под одеялом. Петр глубоко вдохнул через нос воздух, ненадолго задержал его в легких и медленно выдохнул через рот. Стало тепло. Он высунул нос из-под одеяла и вскоре заснул.

И снилась ему рыбалка на Ахтубе. Раннее утро. Они с Мариной и Юркой скользят на моторке по тихой воде, а на берегу, растворяясь в розовом тумане, их ждет трехмесячный верный Фил. Марина опустила руку в воду и смотрит, как она разрезает водную гладь. Маленький Юрка боится, что маму укусит большая рыба, и просит ее вынуть руку из воды. А он управляет лодкой и улыбается. И впереди у них есть еще несколько счастливых лет.

© Лика Шергилова

Где то он ещё ходит...

Не бойкий он этот Саня Бойко и не разговорчивый какой-то был. А в камере всего десять человек, все давно уже всё друг другу рассказали на сто рядов. А этот как не от мира сего. Молчаливый, спокойный слова не выдавишь. Сигарет не курит, с остальными почти не чифирит. Так иногда пол глотка, чтобы не обидеть. Живёт сам по себе. Каждое утро чистит зубы, делает зарядку, вызывая лёгкие подколы и некоторую зависть у остальных нервных сидельцев. Его привезли со строгого режима, на доследование какого-то дела. И он проходил там свидетелем, но свидетелем он скорей всего был плохим. Из него вытянуть слово было целой проблемой. Да и понятий он был правильных, а это означало, что давать свидетельские показания ему как нормальному жулику было нельзя. Но тем не мнение он уже почти восемь месяцев, сидел с нами в камере. Из редких его рассказов мы знали, что это его второй срок и второй за убийство. Второй раз он сел за убийство, не пробыв на свободе и трёх дней. После освобождения приехал в свою деревню, выцепил какого-то мужика, с которым у него были старые счеты, оглушил его обухом топора и утопил в местной речушке. Скрываться и сопротивляться не стал, дождался приезда милиции, и опять уехал на зону на пятнадцать лет. Странно было, что он даже не пытался скрыться.

Разговорился он только однажды уже перед самым отправлением из Сизо на зону, когда следствие уже было прекращено, и он уже мечтал о Столыпинских вагонах и дороге домой в зону. Как то на досуге мы поспорили с одним татарином в камере, имеет ли право на существование шашлык из свинины. Так как он считал, что шашлык блюдо дагестанское и поэтому если он не из баранины, то не имеет права называться шашлыком. Это типа просто поджарка из мяса. Потом постепенно разговор перешёл на другие темы, на другие блюда и завершился способами приготовления украинского борща. Когда внезапно, до этого всегда молчавший Бойко, вдруг подключился к разговору, все онемели от удивления. А он, не замечая наступившей тишины, негромко рассказывал.

- Настоящий борщ, должен быть с фасолью. С настоящей, домашней крупной и тёмной, ни какая баночная и зелёная не канает. Я так думаю. Тот жиденький супчик со свеклой, бледно-розового цвета, который нам подавали, под названием борщ… ничего общего с борщом иметь не может. Наверное, не нужно было вводить людей в заблуждение и все-таки называть его правильно – свекольный суп. Или даже так – суп со свеклой. А то борщ…, зачем так оскорблять блюдо? Настоящий борщ, даже на Украине не многие умеют готовить, а про Сибирь совсем молчу. Обычно его готовят в эмалированных кастрюлях, но я думаю, в чугунном казане он будет вкуснее, раньше были такие посудины, назывались – чугунок. Так тот совсем подходил идеально! Но и казан литров на десять - восемь тоже ничего.
Начинать готовить надо с фасоли и со свеклы. У нас деревня хохляцкая и свекла называется – буряк! Я то, раньше лет до двенадцати, думал это разные овощи. Берётся буряк, ну или свекла размером с кулак взрослого мужика. Чистится, и делиться на три части, две части нарезаются соломкой толщиной эдак по три-четыре миллиметра, но во всю длину ломтика и засыпаются в казан с водой. Где уже минут как десять должна вариться фасоль. Третья часть, оставляется на зажарку. Вода солиться одной столовой ложкой соли и пару листиков лаврового листа не забыть! Я ещё вливал туда стакан огуречного или капустного рассола. Когда вода в посуде закипит, наступает очередь мяса. Для настоящего борща, это должна быть свинина. Можно конечно и с курицей, можно и с кониной, но это уже будет не настоящий борщ. Настоящий борщ может быть только из свинины. И обязательно из жирной свинины. Обычно из мяса, которое находиться на шее туши или на животе. Там как раз оно с небольшими прослойками сала, или точнее даже внутреннего жира. Примерно шесть-восемь не мелких кусочков, размером со среднюю луковицу. Забросил и можно садиться нарезать капусту. Нарезать её нужно примерно такой же длины и толщины, как и свеклу. Так чтобы она по объёму заняла примерно третью часть казана. Через пять минут после того как мясо начало кипеть, можно бросать капусту.
- Слушай Санек, а за что ты первый раз попал на зону? - задумчиво спросил я его, - Ты случайно не поваром работал, ты так рассказываешь со знанием дела, смачно. Не за кражу мяса из столовой?

- Нет, - не замечая моей иронии отвечает он, - сел я в первый в восемнадцать лет тоже за мокруху. Поквитался с одним козлом. История, в общем то, достаточно простенькая. Мне ещё шестнадцать лет было. И вот поехали мы с моим отцом на рыбалку. А на реке он троих своих земляков встретил. Старых знакомых. Ну, всё как положено, достали пойло, сели бухать. А я то, пацан был, не интересно мне с ними сидеть. Взял спиннинг и отправился вверх по течению хариусов ловить. Я уже уходил, у них уже какой-то спор намечался. Но я по молодости не придал ему большого значения. Сейчас бы конечно остался с отцом. Назад пришел только через час. Отец уже мёртвый был. Сказали, что пьяный отошёл в кустики, споткнулся и упал в реку, там ударился головой о камень и захлебнулся. А когда они спохватились его искать, то уже поздно было. Ну потаскали их конечно пару месяцев но ничего не доказали, так и отпустили. Да только мне то, не надо было лапшу на уши вешать. Там на месте я видел топор в крови, которым они его оглушили, перед тем как утопить. А он потом исчез, топор этот бесследно. И нечего доказать было нельзя. Я был ещё несовершеннолетним, улики исчезли. У одного из этих фраеров, сестра в прокуратуре работала. У другого участковый в родственниках. Так всё и прошло без последствий. Как им сначала казалось. А когда меня в армию провожали, я первый раз в жизни напился. Не знаю, что на меня нашло, но убийство отца я им простить уже не мог. Долго точил я на них зуб. Пришёл к одному из них домой и оприходовал обухом по тыкве. Дали десятку. Вышел по Удо, через восемь лет. Досадно мне стало, что отца убили и никого не посадили, а я за правду восьмерик оттарабанил. Ну я на следующий вечер после освобождения и другого приговорил. Ну да ладно всё это пустяки…, слушай дальше:

- Когда капуста уже кипит, вот только после этого я сажусь чистить картошку. Не знаю кому как, а я люблю чистить картошку! Занятие позволяющее отвлечься и сосредоточиться на мыслительном процессе. На меня, почему то воспоминания детские наплывают. Вспоминаешь и чистишь, на душе спокойствие. Самый шик, это снять с картошки кожуру потоньше, и одной сплошной полоской. Такая, знаешь ли пружина, длиной метра полтора-два. На такую посуду надо около пяти или шести крупных картофелин. Нарезать надо не кубиками, а неправильными треугольниками, но только чтобы по размеру примерно одинаковыми были. Картошку нарезал, теперь можно и почистить одну крупную морковку. Половину морковки на зажарку помельче покрошить, а другую половину порезать, так же как и свеклу, и оставить, чтобы закинуть уже в самом конце.
Можно сидеть и ждать когда мясо свариться. Если кабан не старый, или положим это не кабан а молодая свинка, то минут пятнадцать хватит. Ну, а если ветеранистый хряк, то тогда минут двадцать пять. Если вариться не в кастрюле, а в казане, то готовность можно не проверять, всё равно потом само дойдёт. Ну вот, тогда и картошечку засыпаем. Вот так уже потихоньку, в дому настоящим борщом пахнуть начинает. Остальное уже полегче. За минут пять до конца закидываю оставшуюся, пошинкованую половину морковки и чуть-чуть порезанного лучка, самую малость. Ну и самое главное теперь – нужно долить ещё стаканчик рассола и закинуть в борщ парочку маринованных помидорчиков. Только их перед этим нужно порвать руками. Можно конечно и свежих помидорчиков парочку, но с маринованными лучше. Борщ почти готов.

Теперь зажарка…, одну луковицу нашинковать, половину морковки, и оставшуюся треть порезанной свеклы. Жарить нужно на сале. Обязательно на сале! И желательно на старом, на прошлогоднем. Проверенно практикой, так вкуснее. Можно и на подсолнечном масле, но это не тот цимес. Не по-нашему это. Горячую, шкворчащую зажарку нужно вылить в борщ. И ложкой смыть остатки поджарки в борщец. Тут уже совсем немного остаётся. Ещё добавить столовую ложечку домашней томатной пасты и опять довести борщ до кипения. Всё, принимай блюдо. Иди, ищи домашнюю сметанку и ни порть блюдо ни каким майонезом. Майонез это не сметана.

- Ну, ты рассказчик Саня, скрываешь талант, - говорю я, - тебе бы книги по кулинарии писать. У меня, аж слюнки потекли. Откуда ты вообще это знаешь, при твоих нехилых сроках? Слушай, у меня есть пол плахи чая. Заварганим чайку, покрепче или купчика? Как ты, ты что не хочешь? Ну, ты прямо образец житейской добродетели Саня. Сигареты не куришь, крепкий чай не пьешь. И не лень тебе каждое утро вставать - разминку, зарядку делать, да ещё и холодной водой обтираться, зачем это тебе? До ста лет прожить хочешь? Представь, до ста лет на зоне!

- Да, здоровый образ жизни он нигде не лишний, ни на воле ни в тюрьме, - мрачно улыбается он, - кроме того я всегда помню и знаю, что где-то на свободе ещё мой третий должничок ходит, и вот поэтому я должен ещё хотя бы раз выйти на свободу. Приговор - он обжалованию не подлежит....

©Пилипенко Сергей Андреевич

О сингулярности и что произойдет при 4-й промышленной революции

В свое время я знакомил читателя с элементами 4-й промышленной революции. Это то, что ожидает нас в ближайшие 10 лет. И вот новая информация, с которой поделились мои коллеги. В 2009 году группой крупных ученых, инженеров и технологов под эгидой NASA и Google был создан Singularity University (Университет Сингулярности). Его цель, пожалуй, не нуждается в переводе, скорее она обозначена как университет вперёдсмотрящих.

В вышеприведенной миссии используется термин exponential technologies. Имеются в виду технологии, скорость развития которых постоянно и быстро растет. Вот как описывает свои впечатления известный немецкий инженер Удо Голлуб (в переводе с английского).

«Я только что посетил саммит Университета Сингулярности (Singular University) и вот что почерпнул.

В 1998 году в фирме Kodak было 170,000 сотрудников и фирма продавала 85% всей фотобумаги в мире. В течение всего нескольких лет, их бизнес-модель исчезла, и они обанкротились. Что случилось с Kodak произойдет во многих отраслях промышленности в ближайшие 10 лет - большинство людей не видит такого поворота событий.

О сингулярности и что произойдет при 4-й промышленной революции

В Петербурге может пройти референдум по мосту Кадырова

Санкт-Петербургская избирательная комиссия единогласно одобрила ходатайство о проведении референдума против «моста Кадырова» и за изменение принципа присвоения географических названий в Петербурге. Теперь документ будет передан в Законодательное Собрание, которое в течение 20 дней должно определить, можно ли выносить на референдум вопросы, предложенные инициативной группой.
Вопросы, предложенные для вынесения на референдум Санкт-Петербурга:

1. Согласны ли Вы с тем, что мост через Дудергофский канал в створе проспекта Героев в Красносельском районе Санкт-Петербурга не может иметь название «мост Ахмата Кадырова»?

2. Согласны ли Вы с тем, что присвоение наименований элементам улично-дорожной сети (за исключением автомобильных дорог федерального значения), элементам планировочной структуры, расположенным на территории Санкт-Петербурга, установление порядка и правил присвоения таких наименований, изменение, аннулирование таких наименований должны быть отнесены к полномочиям Законодательного Собрания Санкт-Петербурга?

3. Согласны ли Вы с тем, что решения о присвоении наименований элементам улично-дорожной сети (за исключением автомобильных дорог федерального значения), элементам планировочной структуры, расположенным на территории Санкт-Петербурга, изменении, аннулировании таких наименований должны приниматься с учетом мнения жителей Санкт-Петербурга в порядке, установленном законом Санкт-Петербурга?
источник

Окаянные дни

33 фото текст
17 августа 1998 года правительство России объявило дефолт. Кризис стал поворотным моментом в истории постсоветской России — девальвация рубля и отказ от долгов создали условия для роста экономики в следующие 10 лет. Сейчас страна стала гораздо устойчивее к шокам, заявили в Центробанке России 16 августа 2016 года. Подобные сообщения звучали и 18 лет назад. Хроника событий 1997–1998 годов
1. 2 июля 1997 года с обрушения фондового рынка и национальной валюты в Таиланде начинается азиатский финансовый кризис. Доверие к рынкам развивающихся стран стремительно падает, инвесторы выводят с них средства. Цена на нефть — $18,7 за баррель Brent



Тихонов: Ульяновские комбайнеры зарабатывают по 15 тысяч рублей в день

У вас маленькая зарплата? Бросайте работу и учитесь на комбайнера. По словам кандидата в депутаты Госдумы Игоря Тихонова, представители этой профессии у нас в регионе живут в достатке, зарабатывая по 15 тысяч рублей в день.

Заместитель председателя областного парламента, кандидат в депутаты Госдумы Игорь Тихонов на встрече с избирателями заявил, что в Ульяновской области комбайнеры зарабатывают по 15 тысяч рублей в день. По этому поводу один из пользователь Youtube опубликовал ироничный видеоролик.
источник

Письма Богу

Архангел Михаил апатично просматривал письма с Земли, сортируя их по идейному содержанию.

- «Дай мне денег...», «...десятину пожертвую храму...» - читал он вполголоса случайные строчки из длинного обращения. - Словарь бы тебе для понятий, что такое «десятина» и как возвращается кредит. К попрошайкам!

С этими словами лист бумаги отправился в огромную коробку с ярлыком «Отдел просьб».

- «Ответь, для чего мы живем...» - берет он ближайшее послание и, даже не просмотрев до конца, кидает в ящик, обклеенный знаками вопроса.

- «Спасибо, Господи...» Пожалуйста! - и письмо летит в кучу благодарностей. - «Прости грехи мои...» Простил!

Еще ряд писем, едва задержавшись в руках Архангела, пополнили соответствующую емкость.

- «Боже, усынови меня...» - утомленно бормочет Михаил новые строки. - К попрошайкам!

- «Дорогой коллега, позволь поздравить тебя...» В спам этого психа! - и скомканная страница летит в огромный мусорный бак.

- «Уважаемый Отец Небесный, хочешь увеличить свой дух, разошли это письмо сто раз...» - начинает он читать следующее послание и, не закончив, отправляет туда же.

- «Эй, вы, там, наверху! Не топочите, как слоны...» - Архангел аж привстал от неожиданности. - А это как сюда попало? Ну ладно, пусть пойдет в «Отдел жалоб».

- «Скажи мне, Бог, имеет ли Твой Дух мозги...» - рука Михаила устремляется к «жалобам», но чуть поколебавшись, все же опускает листок к вопросам.

- «Хвала Всевышнему...» К подлизам, - уже решает сортировщик, но тут его взгляд выхватил несколько строк ниже с просьбами о здравии. - Ладно, к болезным!

- «Создатель, протрезвей и пересоздай этот мир...», «...не разочаруй меня на этот раз, а не то наживешь себе могущественного врага...», «...до скорой встречи...» - Михаил устало прикрыл лицо ладонью. - Да откуда же вы такие беретесь?

И очередное письмо летит в мусор. Когда с работой было покончено, Архангел устало побрел по облаку и присел на краю, свесив ноги над Поднебесной.

- Как дела, Мишаня? - раздался из-за спины ласковый божественный Глас. - Для Меня сегодня что-нибудь было?

Тот лишь грустно покачал головой:
- Ничего путного. Как всегда, хвалы, просьбы, признания, благодарности, жалобы и даже угрозы...

Но, вдруг спохватившись, он вскочил и достал из кармана тетрадный листок, на котором чернели всего две строчки неровным детским почерком.

- «Боженька, как ты поживаешь, как здоровье, счастлив ли? Может, я могу тебе чем-то помочь?» - прочитал вслух Господь и, аккуратно зажав письмо в своей руке, подмигнул Архангелу: - Спасибо, Миш! Пойду-ка я писать ответ.
©Димиозис

Золотой парашют на 158,6 млн рублей

Не попадающие в новую Госдуму депутаты получат компенсаций на 158,6 млн рублей

Депутаты, которые не попадут в следующую Госдуму, согласно принятому закону, смогут рассчитывать на денежные компенсации. Каждый «пролетевший» народный избранник обойдется бюджету в 1,586 млн руб. По подсчетам «Газеты.Ru», 123 нынешних парламентария не попали в новые списки от своих партий, и у большинства из них шансы на попадание в новую думу невелики. Золотые парашюты даже 100 таких депутатов обойдутся бюджету в 158,6 млн руб.

п.с По данным Минтруда, рост задолженности по заработной плате среди обычных россиян на 1 апреля составил 4,5 млрд руб. (против 2,5 млрд руб. в начале 2015 года). Долг по зарплате имеется перед 78 тысячами работников, что составляет 1% от общего числа работающих граждан.
Источник

Когда уходит детство

Стояла зима, и в школе едва началась третья четверть, когда Алька заболела. Причём в свои десять лет заболела совсем не детской болезнью. Неврит лицевого нерва – Алька с трудом сумела запомнить это угрожающее название лишь через несколько дней, уже лёжа в больнице.
– Не надо уколов, ну пожа-а-а-луйста… не на-а-а-до уко-о-о-лов, – ревела она накануне дома, некрасиво, кособоко разевая рот, а один глаз её совсем отказывался прищуриваться, и слёзы так и вытекали из него, широко распахнутого и словно бы незрячего.
Но Алька всё прекрасно видела – и как мать пыталась не показать ей свою тревогу, и как отец бегал каждые пятнадцать минут на кухню – покурить, а, возвращаясь, каждый раз словно бы заново вглядывался в лицо дочери – может, прошло?
Не проходило. На следующий день Алька уже получила направление и место в терапевтическом отделении городской детской больницы. Ей было тогда всё равно – она была занята своим страхом, маячившими впереди уколами, которых, как сказал ей отец, будет много. А потому, когда родители в приёмном отделении пытались спорить, что в их случае нужны вовсе не терапевты, а невропатологи, ей было всё равно. Она вяло и послушно переоделась в заботливо отглаженный матерью накануне фланелевый халатик и с удивлением увидела свои домашние тапочки, которые на белом линолеуме больничного пола казались какими-то чужими.

Через неделю она почти привыкла к уколам, а вот к тому, что её постоянно дразнили, привыкнуть было невозможно. Особенно старалась Оксана – красивая хрупкая девочка из её палаты, которая, словно бы невзначай, постоянно задирала Альку.
– Эй, Аль, может, тебе изоленту принести? – невинно спрашивала она, и все пятеро соседок чутко прислушивались к разговору, зная, что скоро будет смешно.
– Изоленту? – растерянно переспрашивала Алька.
– Ну, да, чтобы глаз выпученный заклеивать, когда спишь… крестиком! – не выдерживала и давилась от смеха Оксанка, а за ней и все остальные девочки.
Алька молчала, лишь трогала рукой свою ничего не чувствовавшую щёку. Да и не хотелось ей разговаривать – как объяснила ей врач, половина её языка, как, собственно, и вся левая половина лица, потеряла чувствительность и словно бы застыла. А потому и речь Альки получалась картавой, уродливой, и один её глаз отказывался закрываться даже тогда, когда она спала.
Она почти не выходила из своей палаты, а когда вдоль стенки кралась в туалет или в холл, на свидания с родителями, старалась смотреть прямо перед собой и не моргать, чтобы не «подмигивать» своим здоровым глазом.
Впрочем, даже тогда она слышала со всех сторон смешки, а иногда и взрывы хохота – других настолько «смешных» больных в отделении, где в основном лежали ребята на обследовании по поводу гастрита или почек, не было. Алька была лёгкой, бессловесной мишенью.

Через неделю, когда Алька лежала на своей кровати и неизвестно в который раз перечитывала свою любимую книжку «Солнышкин плывёт в Антарктиду», в палату вдруг энергично вошла мать. Алька сразу уловила недоброе – по походке, а также по выражению лица матери она сразу поняла, что та находится в состоянии боя.
– Одевайся, Аля, быстро, – скомандовала мать и, даже не взглянув на Альку, начала орудовать в её тумбочке, быстро собирая её нехитрые пожитки в пакет.
– Меня выписали? – наивно спросила Алька, и лицо её кособоко растянулось на одну сторону в неуверенной улыбке.
– Выписали, выписали, – злобно прошипела мать, а потом посмотрела на девочку. – В другую больницу поедем, где лечат нормально.
Растерянная Алька не знала, что сказать: с одной стороны, она была рада уйти из ненавистного отделения и навсегда забыть издевательства, которых вовсе не заслуживала, с другой – ей было страшно даже слышать про новую больницу.
Она по-детски засунула в рот большой палец и, укусив его, начала тихонько подвывать и поскуливать, и снова лицо её исказилось в некрасивой, кособокой гримасе – левый глаз так и остался открытым, а правый плакал как положено.

Мать тем временем покидала в пакет вещи, ухватила Альку за руку и почти поволокла её за собой. На пути их попыталась было встать старшая медсестра – женщина могучего телосложения и трубного голоса, – но даже она усмотрела нечто такое в выражении лица Алькиной матери, что решила не связываться.
– Куда мы едем-то? Куда-а-а?.. – ревела Алька, сидя на своём пакете на заднем сиденье машины. Одной рукой она изо всех сил обхватила свои коленки, а другой время от времени сильно и со злостью щипала себя за недвижимую щёку.
– Аля, всё хорошо, – отец, не отрывая взгляда от дороги, пытался успокоить дочку. – Эта больница – она лучше, здесь тебя быстренько подлечат, две недели – и ты уже дома, здоровенькая.
– Не… не могу я две неде-е-е-ли-и-и, я не хочу… не хочу в больни-и-и-цу..
– Прекрати реветь, – мать резко развернулась на своём пассажирском сиденье и посмотрела на Альку тем самым взглядом, от которого она сразу же замолкла. – Ты что же, на всю жизнь кособокой остаться решила? Сказано тебе – две недели, и говорить тут больше не о чем!

– Месяц, если всё пойдёт хорошо, – констатировала немолодая, симпатичная врачиха взрослой больницы, куда привезли притихшую и уже вялую от слёз Альку.
Она зачем-то потыкала Альке в щёку иголкой, попросила повторить за ней несколько звуков, затем положила ей на язык что-то белое и попросила определить на вкус, что это. Определить не получилось.
А потом Алька снова надела свой халатик и снова увидала свои старые тапочки уже на новом полу новой больницы.
Когда родители ушли – мать серьёзная и решительная, отец какой-то растерянный – врачиха обняла Альку за плечи, наклонилась и заглянула ей в лицо:
– Те ведь сильная девочка, так?
– Я… я не знаю, – прошептала Алька. – Наверное, нет. Я домой хочу, – и она снова шмыгнула носом.

Коридор этой больницы сильно отличался от первой, детской. Никто не носился здесь сломя голову, не кричали зычными голосами санитарки, здесь было очень тихо. В палате, куда определили Альку, тоже стояла какая-то болезненная тишина. Алька тихонько прошмыгнула на ближайшую к двери кровать, села на краешек и неуверенно огляделась по сторонам. В палате было три старушки – две из них очень одинаково лежали на своих кроватях с закрытыми глазами и прижатыми к груди руками. Последняя, та, что была у окна, доброжелательно посмотрела на девочку:
– А ты что же тут делаешь? В таком-то отделении? Или пришла к кому?
– Нет, я не пришла, просто я заболела, – шмыгнула носом Алька. – Мне теперь каждый день уколы ставят.
– А что же случилось с тобой? – старушка не без труда села на кровати, нашарила ногами в вязаных носках тапочки и так же тяжело поднялась.
– Нервит лицевого нерва, – отбарабанила Алька и неуверенно добавила: – Нервосторонний, кажется.
– Ах, вот оно что, – протянула старушка, села на стул возле тумбочки и начала методично вытаскивать из неё свои вещи. При этом работала она только одной рукой, вторую бережно прижимая к своему правому боку.
Она нашла пакет с печеньем, встала, подошла к Альке и протянула пакет:
– А ну, развяжи, а то у меня рука-то одна кривая стала, не слушается.
– Тоже нервит? – удивилась Алька и с интересом посмотрела в лицо старушки. Оно было морщинистым, немного желтоватым, но очень понравилось Альке – её новая соседка показалась ей очень доброй. И печенье из её пакета было удивительно вкусным.

К вечеру Алька и баба Маша были уже неразлучны. «Вава Маша» – так Алька называла её, так как привычный звук «Б» ей теперь не удавался.
Перед сном Алька совсем расслабилась и даже усадила на тумбочку свою любимую куклу. Она была отчего-то уверена – здесь, в отличие от детского отделения, её кукле ничего не угрожает.
На завтрак вместо манной каши, от одного вида которой Альку начинало мутить, баба Маша сделала ей вкуснейший бутерброд с маслом и сахаром, причём Алька никогда не видела такого странного масла – из банки с водой. Но всё равно это был самый вкусный бутерброд, который она ела в жизни, а потом они вместе с бабой Машей долго пили в палате чай с малиновым вареньем.
Даже на уколы – их было у Альки четыре в день – они ходили вместе. Логопед из кабинета лечебной физкультуры научила Альку специальной гимнастике для губ, которую она должна была выполнять каждый день, и вместе с бабой Машей повторение нудных звуков вовсе не казалось скучным.
Других двух соседок в палате словно бы и не было – Алька сначала проявляла к ним интерес, но баба Маша назвала их странным словом «тяжёлые», и хотя Алька вовсе не считала сухоньких и коротеньких бабушек тяжёлыми, спорить она не стала.
Когда к Альке приходили родители, она всегда подсаживала поближе к бабе Маше свою куклу – чтобы она не скучала, пока её нет, а однажды, придя обратно в палату, она обнаружила на кукле прекрасный новый жилет и маленький браслетик, которые баба Маша смастерила, пока её не было.
Неврит понемногу уходил. Впрочем, сама Алька этого не замечала, зато родители, всякий раз пристально вглядываясь в её лицо, начали удовлетворённо и многозначительно переглядываться.

Однажды под вечер одна из тихих соседок вдруг задышала громко, отрывисто и хрипло. Баба Маша немедленно велела Альке бежать к медсестре. Когда девочка вернулась с сестрой, баба Маша уже ждала её возле входа в палату, с куклой и зеркальцем для упражнений в руках.
– А что, Аленька, пойдём с тобой погуляем, пока бабушку полечат? Цветы проверим на первом этаже, да материалу на платье твоей кукле, может, наберём какого. А заодно и гимнастику твою сделаем.
– Пойдём! – радостно согласилась Алька, и они долго бродили по больничным этажам, взявшись за руки.

Когда они вернулись, кровать соседки была пустой. Свёрнутый в рулон матрас выглядел как-то безжизненно, и, несмотря на то, что с соседкой Алька ни разу даже не разговаривала, ей стало одновременно и грустно, и почему-то тревожно.
– Бабушку что – выписали? – шёпотом спросила Алька и смешалась, увидев, как задрожали сухонькие губы старушки. – А почему ты плачешь, Вава Маша?
– Не-е-ет, что ты, Аленька, я не плачу, это я так просто… А бабушка… просто ушла, домой она ушла, – подытожила старушка.
«Интересно, – подумала Алька, – как это бабушка «ушла», если она и сидеть-то сама не может?» Что-то тут не сходилось, но Алька всё же решила не расспрашивать – домой так домой.
В тот вечер баба Маша улеглась спать пораньше, но Алька слышала, что она не спит. Лёжа в полумраке палаты, едва освещённой светом из коридора, и играя со своей куклой, она слышала, как та тихонько скрипела пружинами кровати и изредка тяжело вздыхала.

– Ба-ба, – чётко выговаривала Алька зеркалу через три недели. – Мо-ло-ко.
Получалось очень хорошо. Она усердно растягивала губы, вытягивала их в трубочку и уже могла выговорить почти любой, даже самый трудный звук. Когда она пила, чай из кружки перестал проливаться и противно течь по подбородку, а когда Алька ложилась спать, левый глаз её больше не смотрел, одиноко открытый, в потолок. Алька выздоравливала.
– А как же ты, баба Маша? – спросила девочка, когда врач во время обхода объявила ей, что через три дня она пойдёт домой.
– А что я, и я тоже вот вылечусь и домой пойду.
– А ты и потом будешь моей бабушкой? Ну, и из дома тоже?
– Бабушкой? А что, я бабушкой и из дома могу. Так даже лучше будет – ты будешь ко мне приходить, чаи с тобой будем гонять, печенье стряпать. Вот погоди только, рука моя заживёт, да заработает, я тебя вязать научу. Будешь сама своей куклёне юбки да сарафаны вязать.
Алька улыбалась, и её улыбка уже совсем не была кособокой.

Той же ночью бабе Маше стало плохо. Алька не услышала, как и когда всё началось, проснулась она уже тогда, когда бабу Машу увозили на каталке. Она не спросила, куда повезли бабу Машу, лишь положила к себе поближе куклу и стала ждать. Когда ночная темнота начала превращаться в невнятную утреннюю серость, Алька тихонько нашарила босыми ногами холодные тапки и подошла к кровати бабы Маши. Её платок, который та чаще всего носила на плечах, безжизненной тряпочкой валялся на полу. Алька подняла его и бережно расправила на тумбочке. Потом тщательно, как всегда делала старушка, заправила её постель и даже поставила уголком подушку – для красоты.
А потом она долго стояла у окна. Оказалось, Алька никогда ещё не видела рассвета. То есть, все свои прежние десять лет жизни она видела темноту, а потом сразу утро – а вот эта вот утренняя серость была ей совсем незнакома. Вот уже загремели вдалеке первые трамваи, и заспанные люди начали понемногу собираться на остановке, которую Алька видела из окна. Солнца она тогда так и не увидела – она хотела бы увидеть рассвет таким, каким он бывает в мультиках, где из-за горы весело поднимается в небо блестящий шар, но ничего подобного не произошло.

А потом медсестра принесла в палату градусники и, увидев пустую кровать бабы Маши, едва заметно кивнула сама себе головой и вручила Альке холодный и мокрый градусник.
– А не знаете, когда баба Маша придёт? – спросила её Алька. Она старалась не показать своей тревоги.
– Не знаю, я только что на смену пришла, – ответила та и проследила, чтобы девочка по-хорошему поставила градусник.
Больница просыпалась. Зашумел лифт, загремела на кухне посуда, заурчали моторами машины возле приёмного покоя. Алька ждала. К обеду баба Маша всё ещё не вернулась, а во время тихого часа вдруг пришла санитарка и, тихонько напевая себе под нос, начала снимать простыни с постели бабы Маши, грубо вытряхивать подушку из наволочки, а потом – Алька даже вскочила – вдруг скрутила матрас так же, как скрутили матрас той, другой соседки.
Алька не решилась спросить, почему. Она тихонько лежала на своей кровати, изо всех сил зажмуривая глаза, чтобы удержать слёзы.
К вечеру баба Маша так и не вернулась, и Алька старалась не смотреть на скрученный матрас – отчего-то было страшно. Но ещё страшнее было услышать, если бы кто-нибудь сказал ей, что баба Маша «ушла домой». Ведь Алька понимала, что не могла она вот так просто взять и уйти домой, ничего не сказав ей, Альке. Нет, такого быть просто не могло.

Вечером следующего дня, когда большой свет в длинном больничном коридоре погас, и лишь круглые светильники на стенах то там, то здесь, рассеивали неяркий жёлтый свет, Алька осмелела. То есть, осмелела она лишь с третьего раза, а до того каждый раз притворялась, что идёт в туалет. Глотая непрошенные и ниоткуда вдруг опять взявшиеся слёзы, она предательски срывающимся голосом спросила медсестру, которая сосредоточенно писала что-то в толстую тетрадь:
– Вы не скажете, когда баба Маша вернётся? – она очень стеснялась вот так обращаться к незнакомой медсестре, а, кроме того, она боялась, что, увидев её, Альку, та вдруг вспомнит про укол и отведет её в процедурную. Но этого не случилось. Медсестра посмотрела на неё красивыми, густо накрашенными блестящим синим глазами и, немного подумав, ответила:
– Соседка твоя?
– Да, её зовут баба Маша… – Алька замялась и вдруг выпалила: – Баба Маша Панина, двадцать восьмая палата.

Медсестра на долю секунды смешалась, на лице её промелькнуло нечто вроде удивления, а потом она сосредоточенно принялась перелистывать свою огромную тетрадь.
– Так-так… давай посмотрим… Ну, точно! – вдруг слишком весело воскликнула она. – Выписали твою Панину. Вылечили и домой выписали.
– Домой ушла? – на выдохе, обречённо переспросила Алька.
– Да, ушла домой. И ты тоже скоро вылечишься и тоже пойдёшь домой. Вот, тут прямо так и написано, – и медсестра не очень убедительно ткнула своим пальцем с красивым, покрытым синим лаком ногтем, в тетрадь.
– Спасибо, – отчего-то шёпотом проговорила Алька и, круто развернувшись, пошла назад. Через несколько шагов, поняв, что идёт не в ту сторону, так же круто развернулась и, пытаясь принять независимый и взрослый вид, сосредоточенно пошла назад, в свою палату.

Через день Алька уже сидела на заднем сиденье в машине, а когда приехали домой, её ждал сюрприз. Оказалось, пока она была в больнице, мама наклеила на стены в её комнате новенькие обои – голубые, с нежными пушистыми снежинками. А на потолке – такого Алька ещё никогда не видела – засияли звёзды, которые горели даже тогда, когда выключали свет. Это было удивительно, и вечером она долго лежала без сна и рассматривала свои новые звёзды. Алька старалась не думать о бабе Маше, но это у неё не выходило. Как же так – ведь уже договорились, что она будет её бабушкой, а потом вот так вдруг пропасть и даже не сказать, что пошла домой. Да и не похоже это было на бабу Машу – даже вещи свои не забрала, даже конфеты оставила и кружку, и гребешок, и тапочки... Нет, на бабу Машу это решительно было не похоже.
А потом началась школа, и Альке пришлось навёрстывать упущенное, и все каникулы после третьей четверти она много занималась с репетиторами, особенно усердно – с учительницей по математике.
Однажды, уже в мае, идя из школы, она вдруг увидела знакомый силуэт – пожилая женщина шла, бережно прижимая к себе одну руку. Алька не была очень смелой девочкой, а потому она не бросилась к ней, а тихонько обошла женщину и, изо всех сил сдерживая волнение, заглянула ей в лицо. Но это была совсем другая старушка.


©Полина Винер
© Hodor 2009 – 2017
Правила
Яндекс.Метрика